Прескучная вещь в моем чудесном ремесле, которое есть призвание - необходимость - умственное самоубийство - вознаграждение - так вот, прескучная вещь - это то, что приходится терпеть все мыслимые и немыслимые комментарии, в моем случае с восемнадцати лет. Мне, например, всегда доставались восторженные дамы и замкнутые молодые люди, которые говорили, что они всегда любили: а) "Здравствуй, грусть!", и б) в театре "Замок в Швеции". Это чуть-чуть унижает автора, потому что кажется - у тебя двое прекрасных, здоровых детей и целый ряд жалких, нескладных хромоножек, которые никому не нравятся, бедняги... Такая категория читателей встречается наиболее часто. Затем идут те, которые "рассматривают" тебя пристальнее: "Я, как и все, страшно люблю "Здравствуй, грусть!", но должен вам сказать, самая большая, настоящая моя слабость "Любите ли вы Брамса?" О-о, о-о, Ингрид Бергман, как она глубока! Третья категория, более утонченная: "Знаете, сценически пьеса поставлена очень плохо". (И тут я опускаю глаза от стыда, потому что ставила ее я). "Думаю, из ваших пьес я предпочел бы "Благополучие, Несовпадение и Уход". Четвертая категория еще более узкая, а значит, более противостоящая автору: "Я вам так скажу - единственная ваша книга, которая мне нравится (подразумевается, что все остальные я должна немедленно выбросить в корзину для бумаг)- единственная, в которой есть какая-то сила, одержимость - это "Волшебные тучи". Вот так и принимаешь отношение к себе, весьма своеобразное-то как наседка, готовая защитить своих малышей, если упреки уж слишком серьезны, то покорно соглашаясь - все зависит от настроения и головы собеседника - и это может довести до того, что готов вцепиться в чью-нибудь глотку, думая при этом: "Несчастный придурок, вот она, моя лучшая книга!" При этом не знаешь, какую назвать. Или наоборот: "Мой бедный друг, вы совершенно правы, все это не стоит выеденного яйца".
Как подумаешь -сколько тут всего намешано - простодушие, грубость и любезность - все есть, когда вам говорят о том, что вы делаете. Впрочем, здесь есть логика: за книгу в двести-триста страниц прозы - в моем случае, скорее двести, они заплатили семьдесят франков, или двадцать пять за театральное кресло, и они чувствуют себя вправе, они почти должны информировать вас о своих впечатлениях. Я даже ловлю себя на мысли, что иные по-лагают, будто таким образом делают тебе одолжение. Они никогда не включают в цену огромное умственное, моральное, психологическое, болезненное, невыносимое напряжение, безмолвие, которое воцаряется порой между тем, кто хочет писать, и листом бумаги перед ним.
Мне нравится в этом романе то, что я пишу его день за днем и надеюсь, что на этот раз никто, действительно никто, не придет и не скажет: "Вы знаете, как забавно, Себастьян так похож на меня, а Элеонора-просто мой двойник". (За Нору Жедельман я меньше беспокоюсь). Это уподобление так утомительно и кажется, увы, основой успеха, во всяком случае моего. Я видела невыносимых дам, которые объясняли мне, до какой степени они узнавали себя в Поль из "Любите ли вы Брамса?", или бог его знает в ком, видела множество странных людей, глубоко чуждых мне, которые, по их мнению, были очень похожи на моих героев. Здесь, я думаю, ни один человек не увидит ни в одном из двух чудаков-шведов своего двойника. Возможно, какие-нибудь испорченные люди будут объяснять мне, что вот, мол, "и они тоже, кровосмешение..." А что еще? Мне кажется, трудно слиться с этими людьми.
В продолжение темы, когда все эти рассуждающие чудовища шепчут мне: "Знаете, я тоже прошел через это", я уверена, что в каком-то смысле это правда. Дело здесь не в здравом смысле, которым все наделены как нельзя лучше, дело в ощущениях.
Не стоит спать одному. Можно, в крайнем случае, жить одному, но не спать.